Это первая часть увлекательнейшей истории, с неё мы начнем потрясающее путешествие, которое точно не оставит равнодушным. Новые главы каждую неделю

В одной очень странной стране — такой, где карты рисуют не географы, а пекари (потому что тесто честнее политики), — лежала долина Валенсия. Не та, что на море и с апельсинами, а Валенсия-на-Ветру: мягкие холмы, оросительные канавки, башенки из ракушек и один городской совет, который заседал исключительно по четвергам и исключительно в тени самой большой груши.

Долина была богата на плоды и бедна на уверенность. Любая уверенность там портилась быстрее, чем персики на солнце.

И вот однажды созрела Канталупа.

Не просто плод — а Канталупа Седьмого Сада, круглая, как доброе намерение, с ароматом, от которого у прохожих появлялась внезапная память о вещах, которых они никогда не делали. Она лежала на бахче, чуть приподнявшись на листе, и казалась самим сердцем лета: сладкая — но с той кислой нотой, что делает сладость настоящей, а не липкой.

Садовник Хайро, старый как компост и мудрый как червяк, поглаживал плеть и бормотал:

— Созрела. Значит, пора выбирать.

Канталупа это слышала. В Валенсии плоды не просто слышали — они понимали. Понимание было их единственной роскошью: у них не было ног, зато были смыслы.

— Выбирать что? — спросила Канталупа, и голос её прозвучал изнутри, как когда нож касается корки: тихо, но решительно.

Хайро вздохнул.

— Куда ты пойдёшь. В пирог — или в семена.

Канталупа помолчала. Плоды в Валенсии знали о пирогах. Пирог был финалом почти любой истории: по нему узнавали, что история действительно закончилась, а не просто устала продолжаться. Но семена… семена были продолжением, которое никогда не аплодирует.

— А если я… — Канталупа подбирала слова, словно косточки из мякоти. — А если я хочу и то, и другое?

Хайро рассмеялся, но смех вышел кривой, как треснувшая ложка.

— Тогда тебе нужен Кржемелик.

Имя это в долине произносили редко. Оно было похоже на звук, который издаёт ветка, когда соглашается сломаться.

продолжение следует...